Расцвет его относится к VII--VIII вв. н. э.)! Сундук, хранящий мертвую мечту, золотой песок и кудри луны, серебряные кольца! В тебе, многоэтажном, древние города...
Вотще над мертвыми, истлевшими костями Трофеи зиждутся надгробия блестят, Вотще глас почестей гремит перед гробами -..
И зачем слова? Откуда взять материалу для речей? У всякого возникает своя мысль, возникают и зреют думы и мечты, воспоминания и образы...
Вы читаете «Тамира и Селим», страница 1 (прочитано 0%)
«Похвальные надписи и послания», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Михаил Васильевич Ломоносов
Краткое изъяснение
В сей трагедии изображается стихотворческим вымыслом позорная погибель
гордого Мамая царя Татарского, о котором из российской истории известно, что
он, будучи побежден храбростию московского государя, великого князя Димитрия
Иоанновича на Дону, убежал с четырьмя князьми своими в Крым, в город Кафу, и
там убит от своих. В дополнение сего представляется здесь, что в нашествие
Мамаево на Россию Мумет царь Крымский, обещав дочь свою Тамиру в супружество
Мамаю, послал сына своего Нарсима с некоторым числом войска на вспоможенне
оному. В его отсутствие Селим, царевич Багдатский, по повелению отца своего
перешед через Натолию, посадил войско на суда, чтобы очистить Черное море от
крымских морских разбойников, грабивших багдатское купечество. Сие учинив,
приступил под Кафу, в которой Мумет, будучи осажен и не имея довольныя силы
к сопротивлению, выпросил у Селима на некоторое время перемирия, в том
намерении, чтобы между тем дождаться обратно с войском сына своего Нарсима.
После сего перемирия в перьвый день следующее происходит в Кафе, знатнейшем
приморском городе крымском, в царском доме.
Действующие лица
Мумет, царь Крымский.
Мамай, царь Татарский.
Тамира, царевна Крымская, дочь Муметова.
Селим, царевич Багдатский.
Нарсим, царевич Крымский, брат Тамирин.
Надир, брат Муметов.
Заисан, визир Муметов.
Клеона, мамка Тамирина.
Два Вестника.
Воины.
... Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, создал, - как "Тернер создал лондонские туманы", - т.е. открыл, выявил, облек в форму осуществления - начинавшуюся и еще не осознанную сложность нашу; поставил будущему вопросы, которых до него никто не ставил, и нашептал ответы на еще не понятые вопросы. Он как бы переместил планетную систему: он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, - одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру. До него личность у нас чувствовала себя в укладе жизни и в ее быте или в противоречии с этим укладом и бытом, будь то единичный спор и поединок, как у Алеко и Печориных, или бунт скопом и выступление целой фаланги, как у наших поборников общественной правды и гражданской свободы. Но мы не знали ни человека из подполья, ни сверхчеловеков, вроде Раскольникова и Кириллова, представителей идеалистического индивидуализма, центральных солнц вселенной на чердаках и задних дворах Петербурга, личностей-полюсов, вокруг которых движется не только весь отрицающий их строй жизни, но и весь отрицаемый ими мир - и в беседах с которыми по их уединенным логовищам столь многому научился новоявленный Заратустра. [403] Мы не знали, что в этих сердцах-берлогах довольно места, чтобы служить полем битвы между Богом и дьяволом, или что слияние с народом и оторванность от него суть определения нашей воли-веры, а не общественного сознания и исторической участи. Мы не знали, что проблема страдания может быть поставлена сама по себе, независимо от внешних условий, вызывающих страдание, ни даже от различения между добром и злом, что красота имеет Содомскую бездну, что вера и неверие не два различных объяснения мира, или два различных руководительства в жизни, но два разноприродных бытия. Достоевский был змий, открывший познание путей отъединенной, самодовлеющей личности и путей личности, полагающей свое и вселенское бытие в Боге. Так он сделал нас богами, знающими зло и добро, и оставил нас, свободных выбирать то или другое, на распутье...
